Отставкой, а потом назначением правительства, помноженными на изменение Конституции, Кремль сформировал и для экспертного круга, и для общества в целом единую дискуссионную повестку. Какую роль будет играть в политической системе Госсовет? К чему приведет расширение полномочий Госдумы? Чего ждать от конституционной реформы? Поисками ответов на эти вопросы заняты эксперты и СМИ, за толкованиями и трактовками нюансов с интересом следят даже далекие от политики граждане. Но долго ли будет доминировать такая повестка? Ведь если изучать долгосрочные тенденции в российской политической элите и быть внимательным к «мелочам», вопросы к происходящему возникают уже другие, а у наблюдений меняется угол зрения и фокус. Тогда получается, что в действительности задекларированные разнообразные перемены не затрагивают ядра политической системы, в которой на место отставленных кадров приходят аналогичные им, депутаты давно слились с администраторами, а Госсовет по факту уже давно занимается тем, что в законе о нем еще не написано. В какой политико-административной реальности мы живем, «Огонек» разбирался, изучая новейшее исследование ФНИСЦ РАН, посвященное карьерным траекториям региональных элит.

Беседовала Ольга Филина

Действующая аппаратно-административная система и ее важнейшая — кадровая — составляющая складывалась два десятка лет и в итоге сформировалась как органичное целое. Сегодня мы имеем дело уже не с лоскутным одеялом региональных «особостей» и специфик, как прежде, а с некоей общей тканью, созданной по выверенным лекалам. Ее как раз и изучали социологи. А на вопросы журнала ответил руководитель исследовательского проекта, завсектором социологии власти и гражданского общества Социологического института ФНИСЦ РАН Александр Дука.

— В рамках гранта Российского фонда фундаментальных исследований в минувшем году вы изучали особенности формирования региональных элит. Насколько удалось продвинуться?

— Мы выбрали десять субъектов РФ: Дагестан, Ставропольский и Хабаровский края, Калининградскую, Костромскую, Ленинградскую, Новосибирскую, Ростовскую области, Москву и Санкт-Петербург — и проанализировали, кто попадает в региональные заксобрания, проходит от регионов в Госдуму и Совет Федерации, составив подробные биографические базы на 650 человек. Поскольку к подобной аналитике мы прибегаем не впервые (были волны исследований и в 1990-е, и в 2010-е годы), получилось представить картину в динамике.

Почему чиновников в России сокращают, а они не сокращаются

Почему чиновников в России сокращают, а они не сокращаются

Региональная ситуация является полной калькой того, что мы видим наверху. Проблема не в том, что у законодательной власти не хватает полномочий, проблема в том, что у нее в принципе нет инициативы. Будет она кого-то контролировать или нет, вообще не очень важно: разделение контроля опять-таки выгодно президенту, так как теперь не только он становится ответственным за непопулярные действия правительства, но и все депутаты, за которых, в свою очередь, как бы ответственен народ.

Получается такое распределение ответственности между массой игроков, большинство из которых — статисты. К таким статистам можно причислить и подавляющую часть депутатского корпуса.

— Согласно вашим исследованиям, в депутаты часто идут люди с опытом чиновничье-административной работы — зачем им в статисты?

— Региональная администрация действительно важнейший поставщик кадров в региональные парламенты (особенно на руководящие позиции спикеров, глав комитетов и проч.). Мы видим, что примерно каждый восьмой-десятый депутат был чиновником в 1995–2014 годах. Впрочем, от региона к региону ситуация разнится: так, среди депутатов Дагестана и Ленинградской области в 2010-х годах соответственно 27 и 20 процентов работали на административных позициях, тогда как в Новосибирской области таких было всего чуть более 2 процентов. Типичность «административно-депутатской» карьерной траектории объясняется принципом, который образно назовем «дверью-вертушкой»: все те же люди ходят по кругу. Вот они побыли в администрации, потом пришел новый губернатор — лишились поста, но не связей: пробились в заксобрание. Пересидели там один срок, параллельно ведя свой бизнес, потом опять оказались в администрации… И так по кругу.

Фото: Интерпресс / PhotoXPress.ru

Известно, что политические факторы практически не влияют на избрание того или иного человека в заксобрание, да и что говорить — даже на назначение его премьер-министром или министром. На всех уровнях и ветвях власти, в том числе законодательной, господствуют непубличные люди, они меняют «лица» в зависимости от кулуарных договоренностей, подробностей которых мы никогда не узнаем. На сегодняшний день выходит, что российская элита закончила свое формирование и начала стабильное воспроизводство: одни и те же люди, члены одних и тех же кланов, фамилий получают все знаковые посты. Новых лиц практически нет — и это не только на федеральном уровне, это повсеместно. Теоретически это неплохо и должно свидетельствовать о профессионализации тех же управленцев, но на деле все выходит не всегда так гладко.

— Профессионалов мало?

Карьера в регионе хороший трамплин для попадания в этот зал

Карьера в регионе хороший трамплин для попадания в этот зал

Фото: Дмитрий Духанин, Коммерсантъ

— Если говорить, например, про региональные заксобрания, то там их по факту нет. Ведь только два субъекта РФ запрещают своим депутатам совмещать работу в заксобрании с другим видом деятельности — это Санкт-Петербург и Чечня. Во всех остальных мы имеем «депутатов одного дня» (иногда на профессиональной основе может работать часть собрания — скажем, спикер и главы комитетов). Если речь идет о крупном городе, а тем более о мегаполисе, невозможно надеяться, что совместитель успеет и вникнуть в нужды населения вверенного ему района, и инициировать какой-то законопроект, и проконтролировать бюджет, и изучить предложения коллег… Это не по силам человеку. Тем более когда многомиллионное население — как в той же Москве — представляют всего 45 депутатов. Но это никого не беспокоит, потому что реальная работа заксобраний, смысл их существования видятся совсем иными.

— Они нужны, чтобы было куда входить-выходить, пользуясь «дверью-вертушкой»?

— В том числе, но вообще посмотрите: сколько людей из бизнеса, хозяйственников и финансистов сидит в депутатах! Это однозначно — самая популярная вторая сфера деятельности у народных представителей. Так, по выборке 2015 года доля работавших в качестве руководителей экономических структур членов политической элиты перед своим избранием была 24 процента, а в выборке 2019 года — уже 30 процентов. А если посмотреть на род деятельности этих депутатов в 1995–2000 годах, то обнаружится, что экономически активными из них было примерно 44 процента. Я бы сказал, что за последние несколько лет произошел взрывной рост доли хозяйственников и бизнесменов в качестве неосвобожденных депутатов в региональных парламентах.

Скажем, в 2015 году из рассматриваемых регионов только в Новосибирской области доля капитанов экономики превышала половину депутатского корпуса (59 процентов), зато в 2019 году парламенты Калининградской и Костромской областей также перешагнули этот рубеж. В обоих случаях произошел почти двукратный рост.

— Почему?

— Понятно, что бизнесмены ищут безопасности и выгод для своего бизнеса, а еще информированности. Заксобрание в регионе — это такой удобный пул людей «при власти», которые первыми узнают о том, что и где происходит, планируется, реализуется и строится. Буквально — первыми узнают условия тендеров, первыми видят перечень приоритетных проектов и т.д. Эдакий «госсовет» при местной администрации, в который входят представители разных кланов-властных групп. Полезное учреждение. Но я бы хотел обратить ваше внимание, что этот факт — массовое присутствие бизнесменов в заксобраниях — говорит скорее о слабости нашего бизнеса. Не только потому, что бизнес расписывается в том, что он зависим от управленческих решений, но и потому, что не способен как-то организованно на них повлиять.

Масса отдельных бизнесменов есть, а вот о сильном «бизнес-лобби» в парламентах не слышно. Каждый сам за себя и против всех, объединение, продвижение общих корпоративных интересов малозаметно. То есть элита вроде бы сформировалась, а представительство по-прежнему примитивно.

— Зато, как следует из ваших графиков, региональная элита стала больше представлять свои регионы: доля «местных» растет. Положительная тенденция?

— Во-первых, она не распространяется на губернаторский корпус: согласно исследованиям моего коллеги, губернаторы так и остались в большинстве своем «варягами», назначаемыми на регион. Многие из них совсем лишены связей на местах. Во-вторых, выраженность указанной тенденции в разных регионах разная: например, доля «коренных москвичей» среди политической элиты столицы в 2019 году всего 38 процентов. Но в целом да: географическая мобильность региональной политической элиты со временем сокращается.

Так, в целом по шести регионам в 2010 году 30 процентов членов регионального политического элитного сообщества занимали позиции в регионе их рождения, а к 2019 году (уже по десяти регионам) этот показатель дорос до 54 процентов. Причем рост «домоседов» наблюдается сразу в семи регионах. Это еще один признак стабилизации политической элиты, завершения процессов ее формирования. Положительный он или нет — это как посмотреть. С одной стороны, конечно положительный: с учетом «пришлости» губернаторов нужны люди, которые будут знать свой регион, «укоренять» и «заземлять» политику. С другой стороны, поскольку очень многие депутаты связаны с бизнесом, их «домоседство» имеет клановый характер. Условно: если ты сын какого-нибудь крупного строителя из Алтая, ты, конечно, обладаешь средствами, чтобы переехать и устроиться в Москве. Но кем ты будешь в столице? Не последним, конечно, но и не первым. А вот в регионе, если продвинешься во власть, сможешь оказаться в числе топовой элиты. Потом, глядишь, и какой-то еще скачок…

Поскольку вся система управления страной имеет централизованный характер, региональные элиты тоже «просматриваются» и могут рекрутироваться на федеральные позиции. «Штурмовать» Москву реально, не покидая своего региона. Вот многие и остаются.

— Вы упомянули «сыновей»: а много условно молодых (до 40 лет) в региональной элите?

— По нашей выборке — всего 10 процентов, причем людей до 30 лет вообще ничтожно мало (1 процент). Вполне активны «деды», или группа политиков 60–80 лет — их 32 процента. Ну а большинство, как и в федеральной власти, составляет группа 41–66 лет. Я бы еще обратил ваше внимание на то, что относительно доминирует в элитах «поколение застоя» (почти 40 процентов — его представители), то есть люди, социализация которых пришлась на 1970-е и первую половину 1980-х годов. Портрет этого поколения, известный социологам, вполне соответствует образу современной российской элиты, которой слово «изменения» — что бы там ни говорилось на камеры и в СМИ — чуждо само по себе. 

 Авторы: Ольга Филина

Журнал "Огонёк" №3 от , стр. 17